Индийская философская мысль. Часть 2

Непосредственное влияние индийской философской мысли, особенно веданты и йоги, просматривается в постулатах неоплатонизма. С другой стороны, в жизни Будды и Христа есть несколько аналогий, которые наводят на мысль о заимствовании. Это неизбежно происходило вследствие бесчисленных контактов между купцами, учеными мужами, представлявшими зрелый буддизм и новорожденное христианство.

Аналогии включают чудесное зачатие и рождение, звезду над местом рождения, двенадцать учеников и различные чудеса. Существуют также аналогии в буддийских и христианских притчах. Например, общими для них являются предания о набожном ученике, который в силу веры обретает способность пройти по воде, и об учителе, который накормил своих многочисленных учеников всего одним хлебом.

Как только религия превратилась в орудие Римской империи, в ней угас огонь, сплавлявший идеи. Другие военизированные государства, расположенные ближе к границам Индии, сочли, что им выгодней лишить философию ее светского начала, и вот прекратился на века приток индийских идей на Запад. Исключение составили только открытия индийских математиков и других ученых, вести о которых попали в Европу благодаря арабам по прошествии темного средневековья.

Современная наука распространила понятия, возникшие в результате открытия естественных законов, и они стали противовесом культов, предрассудков и религиозного сектантства. То, что называют светским гуманизмом, очень близко к индийскому идеалу. В XVIII веке Европа открыла для себя индийскую философию и тем самым в значительной мере обусловила это преобразование Запада. Психологическая установка индийцев вновь побуждает их к распространению своих философских идей.

Татаро-монголы являют собою разительную противоположность индийцам. Эти люди были движимы жаждой завоеваний. Помимо трех покорителей мира — Аттилы, Чингисхана и Тимура, — их кочевые племена дали множество правителей окружающим государственным образованиям Китая, Индии, Ирана и Европы.

В течение почти полутора тысяч лет эти выходцы с Алтая периодически накатывались волнами на оседлые народы, покоряли их, образовывали правящую аристократическую прослойку и затем растворялись в местном населении. Возможно, так бывало и в доисторические времена. В письменах, относящихся ко времени третьей династии города-государства Ур, упоминается «воинство, налетевшее подобно урагану, народ, не знающий города».

Эта цикличность нападений и ассимиляции была, как закон природы, результатом тяжелой жизни в суровых условиях степей, где примерно раз в десять лет случались засуха или голод, и лишь зажиточные города оседлых цивилизаций сулили единственную надежду на выживание. Подобно своему тотему — волку, татаро-монгол зимой вынужден был нападать на земледельца и грабить его. Когда удача отворачивалась от него, он с готовностью шел в наемники, подобно тому, как волк превращался в сторожевую собаку.

Образ жизни степных скотоводов-кочевников мешал самостоятельному культурному развитию этих умных и умелых людей, поэтому они усваивали культуру покоренной цивилизации. Их военное превосходство при такой культурной бедности объяснялось тем, что они были очень искусными наездниками. Татаро-монголы считались лучшими в мире конными лучниками, и это делало их армии почти непобедимыми, пока в XVI веке не появилась артиллерия.

Искусство верховой езды давалось в степи как бы само собой, поскольку приходилось охотиться на дичь и перегонять скот. В сочетании с врожденной дисциплинированностью и терпеливостью в бою — терпеливостью охотника, выслеживающего добычу, — а также с мобильностью это позволяло им быть превосходными воинами.

Как только орде удавалось сломить сопротивление города, почти неизменно следовала большая резня, после чего в свои права вступала новая знать. Нередко орда превращалась в меч завоеванного государства. Когда население захваченной области было ограблено дочиста, вспаханная земля становилась бурой от крови.

Жестокость, творимую татаро-монголами, ни в коем случае нельзя рассматривать как утоление расовой ненависти. Отчасти она была следствием логики военной знати, а отчасти — результатом особого мировоззрения, присущего некоторым татаро-монгольским племенам. Исходно татаро-монголы были чрезвычайно терпимы ко всем верам.

Французский историк Груссе пишет: «То, что скотоводы и охотники выжили рядом с земледельцами, или, скажем иначе, то, что земледельческие общины все более процветали на виду у народов, не миновавших еще стадию скотоводства и страдавших от голода, неизбежного в степи вследствие засух, порождало не только вопиющий экономический контраст, но и жестокие общественные столкновения. Отношения между оседлым человеком и кочевником напоминают чувства, которые испытывают друг к другу капиталисты и пролетарии, обитающие в современном городе…

Как случилось, что начиная с XVI века оседлые народы перестали сдаваться на милость кочевников? А причина такова: теперь первые встречали последних огнем артиллерии и в мгновение ока обрели над ними искусственное превосходство. Извечные роли переменились… Отныне и навсегда искушенность в делах войны перешла в другой лагерь, и цивилизация стала сильней варваров».

Индийцы и татаро-монголы в каком-то смысле прямо противоположны друг другу, но в чем-то они схожи. Индийцы стремились создать культурную империю, татары стремились создавать военные империи. Философия Индии торжествовала, пока татарское военное государство не сковало ее творческую энергию.

Ныне, когда техника сделала бессмысленным применение грубой физической силы, сложились, кажется, весьма благоприятные условия для распространения общечеловеческих идей индийской философии. Несколько десятилетий назад известный ученый Генрих Циммер писал: «Мы, люди Запада, вот-вот выйдем на распутье, которого мыслители Индии достигли лет за семьсот до христианской эры».

Еще до него Эмерсон охарактеризовал Бхагавадгиту как «голос древней мудрости, которая в иной век и в иных условиях размышляла и давала ответы на вопросы, волнующие нас».