Индийская философская мысль. Часть 3

Идеи — как рассада: им нужна хорошо подготовленная почва, тогда они пустят корни. Редко случается видеть, чтобы общество принимало новые идеи, противоречащие традиции. Лишь во времена длительных кризисов, когда старый порядок оказывался вконец негодным, люди с готовностью отказывались от одних взглядов в пользу других. Независимо от того, откуда исходят импульсы перемен, произрастание каждого общества — это в конечном счете его внутреннее дело.

Именно с этих позиций и следует рассматривать древние цивилизации. Уже тогда Индия и Китай имели огромное население, поэтому их пути и заботы были в некоторой степени похожи. Давно, много веков назад, обе цивилизации совершили процесс физического расширения, и заботы их относились скорее к сфере интеллекта и существования.

Таким образом, индийская философия в Китае выражала его собственные внутренние побуждения. С другой стороны, даже если допустить, что Индия сыграла определенную роль в развитии греческой философии, а буддизм оказал влияние на раннее христианство, объединяющие идеи оставались в лучшем случае в рамках второстепенной традиции, ибо Европа занималась своим расширением и укреплением. Восток и Запад оказались готовы к встрече только в XVIII веке.

Влияние Индии на современный Запад было подспудным, но в то же время сильным. Оно непосредственно коснулось писателей, ученых и мыслителей, которые своими работами пытались изменить мировоззрение своих народов в целом. Оценить этот вклад сколько-нибудь точно представляется трудным, поскольку в этот же период произошли стремительные перемены, вызванные научно-техническими достижениями.

Более того, Запад миновал стадию экспансии и колонизации и теперь должен отвечать на вопросы о соответствии целей и средств, которые были центральными для мудрых авторов Упанишад. В значительной мере Западу пришлось формулировать заново эти вечные вопросы, но труды тех, кого непосредственно вдохновила индийская философская мысль, помогли подготовить почву для перемен.

Начало открытия Индии Западом в современную эпоху относят обычно к Уильяму Джоунзу, английскому судье в Калькутте, который, выступая с лекцией на заседании Азиатского общества Бенгалии, сказал: «Санскрит при всей его древности имеет великолепное строение; он совершенней латыни и греческого… и в нем более изысканной чистоты, но в то же время в нем заложено сильное сходство с этими двумя языками и в глагольных корнях, и в грамматических формах, которое вряд ли можно объяснить случайностью; в сущности, столь сильное, что всякий филолог, который возьмется исследовать эти три языка, наверняка придет к выводу, что они возникли из одного источника, ныне, вероятно, не существующего; есть подобное же, хотя и не столь прочное основание полагать, что германский и кельтский языки, хотя и приобрели совершенно иной вид, имели с санскритом общее происхождение; к той же семье можно добавить древнеперсидский».

С использованием родственных слов в различных индоевропейских языках и сходных грамматических форм была предпринята попытка воссоздать гипотетический «материнский» язык. Лингвистические данные были использованы также для возможного определения доисторической родины людей, говорящих на индоевропейских языках.

Этот метод таит множество серьезных опасностей, о чем свидетельствует мысль, приписываемая А. Б. Кейту: если принимать лингвистические данные слишком буквально, то можно прийти к заключению, что первые индоевропейцы знали слово «масло», но не знали «молоко», знали «снег» и «ноги», но не знали «дождь» и «руки».

Вслед за Джоунзом исторические связи между санскритом, греческим и латынью исследовала целая плеяда ученых и знаменитых писателей. Другие прибегали к проницательности великих индийских мудрецов прошлого для решения современных проблем.

В список этих светочей входят английский ученый Коулбрук, философы Кант, Шопенгауэр, Гартман, Бергсон; писатели Гёте, Гейне, Гъеллеруп, Толстой, Гессе, Цвейг, Роллан, Форстер, Хаксли; американские трансценденталисты Торо, Эмерсон, Уитмен; поэты Коулридж, Шелли, Вордсворт, Блейк, Йитс и Элиот, а также многие другие. Среди этих людей были величайшие представители западной литературы, так что их воздействие на умы трудно переоценить.

Ранний перевод одной из Упанишад дал повод Шопенгауэру сделать такое замечание: «Эта несравненная книга волнует душу до самых ее глубин. В каждом предложении светится оригинальная, глубокая и благородная мысль, а вся она проникнута духом возвышенности, святости и искренности. Нас окружают индийский воздух и близкие по духу свежие мысли. И, ах, как чисто ум здесь отмыт от прежде нажитых… предрассудков! В целом свете нет труда… столь благотворного и возвышающего, как Упанишады. Они утешали меня в жизни и утешат в час смерти».

Чрезвычайно авторитетное учение Канта о том, что вещи, познаваемые на опыте, есть лишь отражение «вещей в себе», это самое учение давным-давно описано в Упанишадах. Торо писал: «По утрам я погружаюсь умом в грандиозную и космогоническую философию Бхагавадгиты, в сравнении с которой наш современный мир и его литература кажутся ничтожными и пошлыми».

Поль Дессан оценил веданту как «прочнейшую опору чистой нравственности, величайшее утешение в страданиях, причиняемых жизнью и смертью». Позднее писатель Олдос Хаксли пропагандировал веданту на Западе, начав с минимальной рабочей гипотезы.

«Что существует Божественный Дух, Брахман, Ясный Свет Пустоты, который есть скрытый принцип всего явного.

Что основа одновременно трансцендентальна и имманентна.

Что люди способны… полностью сливаться с этой божественной основой.

Что такое единение с Божественным Духом через его познание есть конечная цель и смысл человеческого существования».

Неудивительно, что это духовное наследие Индии в сочетании с освободительным светом современной науки вызвало к жизни рациональное мировоззрение, называемое обычно светским гуманизмом.